Романы

Часть V Ритуал Чуди / Глава 23 Выход. Дерри 9.00-10.00 утра

К десяти минутам десятого скорость ветра в Дерри зафиксировалась в среднем на 55 миль в час; порывы достигали 70 миль.

Анемометр зафиксировал один порыв в 81 милю, а затем стрелка упала до нуля. Ветер вырвал куполообразный прибор с крыши здания, где он был прикреплен, и зашвырнул его кудато в дождливые сумерки дня.

Как и лодочку Джорджи, его никто никогда больше не видел. К девяти тридцати случилось то, что считалось невозможным, в чем Управление Водоканала Дерри могло присягнуть и клялось, что этого не случится, а именно: затопление всех окраин Дерри впервые после августа 1958 года, когда старая канализация переполнилась во время урагана и ливня. Без четверти десять подъехали на автомобилях люди с угрюмыми лицами и расставили свои грузовики по обеим сторонам Канала; метеорологические приборы зашкаливало от сумасшедшего ветра. Впервые с октября 1957 года стали укладывать мешки с песком, чтобы укрепить цементную набережную Канала. Арка, откуда Канал разветвлялся на три стороны, в самом центре окраины Дерри была почти полностью затоплена. По Мейн-стрит, Канал-стрит и у подножия Ап-Майл-Хилла нельзя было проехать, только пройти пешком, и те, кто торопился пройти по этим улицам, где в полном разгаре была работа по укреплению набережных мешками с песком, чувствовали, как земля под ногами дрожит от страшных потоков воды, на главной магистрали от проезжающих грузовиков. Но эти вибрации были постоянными, и люди стремились перейти на северную часть, подальше от страшного сотрясения, которое скорее можно было почувствовать, а не услышать. Гарольд Гардинер кричал Альфреду Зитнеру, у которого была недвижимость на западной стороне города, спрашивая его, разрушатся ли дома на этих улицах? Зитнер сказал, что мир перевернется, если такое произойдет, а ад замерзнет. Гарольд живо представил себе Адольфа Гитлера и Иуду Искариота на коньках, а потом опять стал таскать мешки с песком. Сейчас вода была не меньше чем на три дюйма выше цементных стен Канала. В Барренсе Кендускеаг уже вышел из берегов, и можно было предположить, что к полудню все зеленое великолепие - кустарники и деревья - скроется под водой этого огромного озера. Люди продолжали работать, отдыхая только тогда, когда кончался запас мешков с песком, а без десяти десять их мороз продрал по коже от страшного скрежещущего звука. Позже Гарольд Гардинер рассказывал своей жене, что он подумал, что наступает конец света.

Не вся окраина города падала наземь, только водонапорная башня. Это видел один Эндрю Кин, внук Норберта Кина; только он видел, как это случилось, но в это утро он перекурил сигарет и сначала подумал, что у него начались галлюцинации. Он шлялся по ураганным улицам Дерри уже с восьми часов утра, как раз в то время, когда доктор Хэйл был вознесен от своей медицинской практики на небеса. Он вымок до костей (за исключением мешочка с травкой на две унции, привязанного под мышкой), но в общем не замечал этого. Он не мог поверить своим глазам. О" подошел к Мемориальному парку, который стоял на склоне горы с водонапорной башней. И может быть, он ошибался, но водонапорная башня дала заметный крен, как та чертова Пиза некая башня, которую можно видеть на всех макаронных коробках. "О, вот это да!" - закричал Эндрю Кин, его глаза вылезли из орбит - как будто они были привязаны на струне, - как только он услышал этот оглушающий звук. Угол наклона башни становился все больше. А он стоял там, джинсы прилипли к тощим ногам, а с повязки на голове капала вода прямо в глаза. Куски белей штукатурки отлетали от стен огромной круглой водонапорной башни по всему радиусу... нет, отлетали - не то слово, они струились со стен. В двадцати футах от фундамента появилась большая трещина. Вода начала литься через эту трещину, и теперь штукатурка не струилась со стен башни, она просто извергалась прямо в потоки воды. Из башни стали слышны звуки разрывов, и Эндрю увидел, что она начинает двигаться, как стрелки гигантских часов наклоняются от двенадцати к часу, а потом к двум. Мешочек с травкой оторвался и упал внутрь рубашки, а он даже не заметил. Он стоял как зачарованный. Громкие гудящие звуки неслись изнутри башни, как будто струны самой огромной в мире гитары разрывались одна за другой. Внутри цилиндра были натянуты провода, чтобы обеспечить лучший баланс против давления воды. Водонапорная башня стала накреняться все быстрее и быстрее, доски и балки трескались на части, кружась, кувыркаясь в воздухе.

"ЧЕРТ ПОДЕРИ!" - закричал Эндрю, но звук его голоса затерялся и утонул в финальном оглушительном, разбивающем все и вся падении башни и в нарастающем звуке одного с двумя четвертями миллиона галлонов, семью тысячами тонн воды, извергающейся из проломленной стены башни. Она набегала гигантской серой приливной волной, и, конечно же, если бы Эндрю Кин находился на стороне, где стояла башня, он бы и минуты больше не просуществовал. Но, как известно. Господь оберегает пьяниц, маленьких детей и шизофреников; Эндрю стоял как раз в таком месте, где он мог видеть все, а его не коснулась ни одна капля воды из башни. "ЧЕРТ ПОДЕРИ ВСЕ ЭТИ ДЕЛА!" - заорал Эндрю, когда волна покатилась вдоль Мемориального парка, смыв на своем пути солнечные часы, около которых частенько простаивал маленький мальчик Стэн Урис, наблюдая за птицами в полевой бинокль своего отца. "СТИВЕН СПИЛБЕРГ СЪЕСТ СВОЮ ШЛЯПУ!" Каменная кормушка тоже была снесена водой. Эндрю видел некоторое время, как она раскачивалась, - подставка в одну сторону, блюдо в другую, потом наоборот, - а потом все исчезло. Кленовая и березовая аллеи, отделяющие Мемориальный парк от Канзас-стрит были смыты, как игрушечные кегли. За ними жутким клубком катились спутанные столбы электропередач. Вода покатила свои волны вдоль улицы, начиная растекаться, становясь похожей просто на воду, а не на вздымающуюся стену, которая смыла солнечные часы и кормушку для птиц, и деревья, но она была еще достаточно мощной, чтобы снести дюжину домов в конце Канзас-стрит с их фундаментов прямо в Барренс. И они поплыли с удивительной легкостью, большинство из них даже не разрушилось.

Эндрю Кин узнал один из них, принадлежащий семье Карла Массенсика. Мистер Массенсик был его учителем в шестом классе - настоящий пес. Когда дом проплывал мимо него, Эндрю заметил свечу, ярко горящую в одном из окон, но потом он подумал, что мог вообразить это себе, если рассмотреть этот вопрос иначе. А со стороны Барренса раздался звук взрыва и резкий выброс желтого пламени, будто кто-то поджег газовый фонарь Колмэна и бросил в разбитую нефтяную цистерну. Эндрю смотрел на нижнюю часть Канзас-стрит, где только сорок секунд назад стояли стройной линией дома вполне зажиточных, среднего класса жителей. Теперь это стало мертвым городом, и в это невозможно было поверить. На месте этих домов разверзлось десять огромных ям,

выглядевших как плавательные бассейны. Эндрю хотел еще раз выразить свое мнение по этому поводу, но не смог. Кажется, все его крики на этом и закончились. Диафрагма опустилась и ослабела. Он услышал еще целую серию разрывов; звуки, похожие на то, будто гигант в башмаках, полных гальки и камней, идет вниз по лестнице. Это катилась вниз с горы водонапорная башня, чудовищный белый цилиндр, из которого выливались остатки воды, толстые провода и кабели, которые помогали сдерживать стены вместе, летели по воздуху, а затем падали на мягкую землю, оставляя на ней рваные туннели, которые тут же заполнялись водой. Эндрю наблюдал все это, задрав голову так, что она находилась где-то около позвоночника. Водонапорная башня сейчас была в горизонтальном положении; более ста двадцати пяти футов она летела по воздуху. На миг показалось, что она так и замерла в этом положении - сюрреалистический образ, прямо с резиновых стен сумасшедшего дома, - дождевая вода сверкает на разбитых стенах, все окна выбиты, висят оконные рамы, предупредительный фонарь на верхушке для низко летящих самолетов все еще горит. А потом она падает на улицу с последним оглушительным звуком. На Канзас-стрит и так было полно воды, а тут она начала рваться дальше по дороге к Ап-Майл-Хиллу. Там должны тоже быть дома, - подумал Эндрю Кин, и неожиданно силы покинули его. Он тяжело сел прямо в лужу. Ой смотрел на разрушенный каменный фундамент, на котором водонапорная башня стояла всю его сознательную жизнь. Он сомневался, что кто-нибудь, когда-нибудь поверит ему. Он сомневался, верит ли он сам своим глазам.

Убийство, 10.02 утра, 31 мая 1985 года

Билл и Ричи видели, как Оно повернулось к ним, рот Оно открывался и закрывался, один здоровый глазуставился на них, и Билл понял, что Оно истощило все ресурсы собственного освещения, как какой-нибудь светлячок. Но все-таки свет был - мигающий и туманный. Оно было тяжело ранено. Мысли Его гудели и отдавались (отпустите меня! отпустите меня! отпустите меня! и у вас будет все, что захотите - деньги, счастье, карьера, власть - Я все могу дать вам) в голове.

Билл двигался вперед с пустыми руками, его глаза в упор смотрели в единственный красный глаз Оно. Он чувствовал мощь, нарастающую мощь внутри себя, наполняющую его, превращающую руки в натянутые струны, каждый кулак в отдельно взятую силу. Ричи шагал рядом с ним, скривив губы.

(Я отдам тебе твою жену, я могу сделать это, только я - она ничего не вспомнит, как вы семеро ничего не помнили)

Сейчас они были близко, очень близко. Билл чувствовал зловонный запах Его и понял с внезапным ужасом, что это был запах Барренса, запах, который они принимали за вонь канализационных труб и грязных ручейков... во верили ли они когда-либо во все, что с ними тогда случилось? Это был запах Его, и, наверное, самым сильным он был в Барренсе, впрочем, запах этот висел над всем Дерри как облако, и люди уже не чувствовали его, так работники зоопарков привыкают к запаху зверей и только удивляются, почему посетители морщат носы, когда входят.

- Нас двое, - пробормотал он Ричи, и Ричи кивнул, не отрывая глаз от Паука, который сейчас же отпрянул от них.

Оно вращало своими отвратительными конечностями, издавая клацающие звуки; наконец Оно вынуждено было принять бой.

(Я могу дать вам бессмертие - просто коснусь вас и вы будете жить сколько захотите, хотите 200 лет, хотите 300, а хотите 500, - я могу сделать вас богами на земле, если вы меня отпустите, если вы меня отпустите, если вы меня отпустите)

- Билл? - спросил Ричи хрипло.

С криком, нарастающим в нем, нарастающим, нарастающим.

Билл пошел вперед. Ричи бежал рядом с ним бок о бок. Они вместе ударили правыми кулаками, но Билл понимал, что на самом деле это не кулаки, это была их общая сила, подкрепленная силой того Другого, это была сила памяти и воли; это была сила их любви и их незабываемого детства.

Визг Паука наполнил голову Билла, будто распарывая его мозги. Он чувствовал, что его кулак глубоко пронзает какую-то содрогающуюся влажность. Рука его погрузилась туда по плечо. Он вытащил ее, отряхивая черную кровь Паука. Из дыры, которую он пробил, потекла сукровица.

Он видел Ричи, стоящего как раз под самым телом Паука, покрытого с ног до головы его мерцающей кровью. Ричи стоял в классической стойке боксера, молотя Паука кулаками.

Паук стремился достать их своими лапами. Билл почувствовал, что одна из них порвала ему рубашку и кожу. Жало Оно бесполезно ударяло по полу. Крики Его колоколами стучали в голове. Оно неуклюже наклонилось вперед, стараясь ухватиться за него, но вместо того, чтобы отступить, Билл рванулся вперед, работая не кулаками, а всем телом, как торпедой. Он влетел в глотку Его, как спринтер на дистанции, наклонив плечи, головой вперед.

На мгновение он почувствовал, что вонючая плоть Его просто поддается, как бы

пропуская его насквозь. Со сдавленным криком он стал работать руками и ногами, разрывая внутренности Его. И он выбрался, весь покрытый Его горячими кишками. Жидкость капала по лицу, заливала уши. Он высмаркивал ее из носа тонкими струйками.

Снова он был в черноте, по плечи внутри конвульсивно извивающегося тела Его. А в заложенных ушах раздавалось - бам, бам, бам, бам, - как басовые барабаны, возглавляющие цирковую процессию. Это были звуки сердца Его.

Он услышал крик Ричи, крик неожиданной боли, звук, который поднимался, превращаясь в стон, который внезапно оборвался. Билл выбросил оба своих кулака вперед. Он задыхался, давился в пульсирующем мешке гортани, наполненном жидкостью.

БАМ БАМ БАМ БАМ БАМ бам бам бам

Он вцепился ъ Оно, разрывая на части, раздирая, в поисках источника звука; он разрушал и крушил органы, пальцы его сжимались и разжимались; казалось, грудь его вот-вот разорвется от недостатка воздуха.

БАМбамБАМбамБАМбам

И вдруг оно было в его руках, огромное, живое, то, что стучало и пульсировало в его ладонях, толкая их тудасюда.

(НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ)

- Да! - кричал Билл, задыхаясь и захлебываясь.

Попробуй уйди, ты сучка! Попробуй удери! ЧТО, НРАВИТСЯ? ТЫ ЭТО ЛЮБИШЬ?

А?

Он обхватил пальцами пульсирующую плоть сердца Его, а потом сжал со всей силой, на которую был способен.

Раздался последний пронзительный крик боли и ужаса, когда сердце Его трепыхалось в его руках, а затем разорвалось между пальцами, вытекая сквозь них медленными струйками.

Крик, слабее, тише... Билл почувствовал, как тело Его неожиданно сжалось вокруг него, как рука в тесной перчатке. Потом все ослабло. Ему становилось ясно, что Оно опадает, медленно кренясь в одну сторону. Одновременно он стал выбираться, так как начинал терять сознание.

Паук содрогался в последних судорогах на боку - гигантская куча вонючего мяса. Ноги еще подергивались и подрагивали, беспомощно царапая пол в беспорядочном движении.

Билл выбрался наружу, судорожно дыша, отплевываясь, чтобы очистить рот от ужасной плоти Его. Он запнулся в собственных ногах и упал на колени.

И тут он ясно услышал Голос Другого: Черепаха, должно быть, умерла, но это было то, что заменило ее.

"Сынок, ты действительно хорошо поработал".

Затем все прошло. Силы возвращались к нему. Но он все еще чувствовал себя слабым, подавленным, в полубессознательном состоянии.

Он посмотрел через плечо и увидел черную кучу ночных кошмаров, умирающего Паука, все еще подергивающегося и содрогающегося.

- Ричи! - закричал он хриплым сорванным голосом. - Ричи, где ты?

Нет ответа.

Свет исчез. Умер вместе с Пауком. Он похлопал по карману рубашки; там был последний коробок спичек, но он не мог зажечь ни одной - они промокли от крови.

- Ричи! - снова закричал он, начиная рыдать.

Он пополз вперед, одна рука вперед, потом другая - в темноте. Наконец одной рукой он наткнулся на что-то, что вяло отозвалось на его прикосновение. Он стал нащупывать... и остановился, когда дотронулся до лица Ричи.

- Ричи. Ричи!

Опять нет ответа. Едва двигаясь в темноте, Билл одной рукой обхватил Ричи за спину, другой под колени. Он с трудом встал на ноги и медленно, спотыкаясь, поплелся обратно.

Дерри 10.15 утра

В 10.00 сильные колебания, которые сотрясали окраины Дерри, усилились и превратились в громыхающий рев. "Дерри Ньюз" позже сообщали, что опорные стойки подземных коммуникаций Канала, ослабли под напором потока воды и просто не выдержали, разрушились. Однако нашлись люди, которые были не согласны с этим мнением.

- Я был там, я знаю, - говорил своей жене Гарольд Гардинер. - Это не опорные стойки сломались. Это было землетрясение, вот что это было. Проклятое землетрясение.

Так или иначе, результат был один. Когда громыхание стало еще сильнее, начали дрожать стекла окон, а потом они разбивались вдребезги, штукатурка стала падать с потолков, и нечеловеческий скрежет и скрип потолочных балок и грохот разрушающегося фундамента слились в пугающем хоре. Кирпичный фасад "Мэтченс"

пошел трещинами, как будто его схватила какая-то гигантская рука. Кабель, держащий шатер кинотеатра "Аладдин", лопнул, и шатер с шумом упал на землю. Аллея Ричарда, которая доходила сзади Центральной улицы, внезапно оказалась завалена камнями желтого цвета от дома Брайана Дауда, построенного в 1952 году. Чудовищное облако желтой пыли поднялось в воздух и унеслось, как вуаль на ветру. В то же самое время взорвалась статуя Поля Баньяна Ролуоролскям Центром. Как будто сбывалась клятва той старой учительницы рисования, что она взорвет эту чудовищную статую. Бородатая улыбающаяся голова взлетела в воздух. Одна нога упала вперед, другая назад, будто Поль попытался сделать прыжок с таким энтузиазмом, что разорвался на части. Части эти разлетелись, как облако шрапнели, гипсовый топор поднялся в дождливое небо, исчез, а потом вернулся обратно, кувыркаясь и поворачиваясь то одним концом, то другим. Он пробил сначала крышу над Мостом Поцелуев, а потом и пол.

А в 10.02 утра окраина Дерри просто была сметена.

Почти вся вода из разрушенной водонапорной башни потекла по Канзас-стрит и вылилась в Барренс, но тонны ее прорвались в деловой центр со стороны Ап-Майл-Хилла. Вероятно, это была последняя капля воды, переполнившая чашу... а возможно, на самом деле, как говорил Гарольд Гардинер своей жене, было землетрясение. Трещины пошли по всей Мейн-стрит. Сначала были узкими... потом начали расширяться, как голодные рты, и звуки Канала, выходящего из берегов, стали пугающе громкими. Все начало трястись. Неоновая вывеска, рекламирующая "Мокасины Последний Писк Моды" перед магазином сувениров, упала и ударилась о землю, и яма сразу же наполнилась водой на три фута. Минуты через две или три здание Шорти, которое стояло сразу же за магазином мистера Пэйпербека, начало опускаться. Первым это явление увидел Бадди Энгстром. Он толкнул Альфреда Зитнера, который стоял и глазел, а затем Гарольда Гардинера. Через секунду работы по переноске мешков с песком были приостановлены. Люди по обе стороны Канала только стояли и смотрели на окраину города сквозь льющийся дождь, на лицах застыло одинаковое выражение испуганного изумления. Казалось, что сувенирный магазин "Сквайре и Сандрис" был построен на каком-то элеваторе, который сейчас спускается вниз. Он погружался в явно твердый бетон с чувством солидности и собственного достоинства. Когда здание прекратило свое падение, можно было встать на четвереньки на покрытый водой асфальт и войти в него через окна третьего этажа. Вода стала заливаться внутрь здания, и минуту спустя сам Шорти появился на крыше, размахивая руками, моля о помощи. Затем оно рухнуло, как и здание конторы рядом, где мр Пэйпербек арендовал первый этаж, которое тоже ушло в землю. К сожалению, это здание опускалось не прямо, как здание Шорти; сначала оно накренилось (и стало похоже на эту чертову Циданскую башню с макаронных пачек). Когда оно опускалось, начали падать кирпичи - прямо душ из кирпичей с афиши и со стен. Несколько кирпичей ударили Шорти. Гарольд Гардинер видел, как он отклонился назад, защищая голову руками... а потом верхние три этажа здания мра Пэйпербека исчезли как корова языком слизнула. Шорти пропал. Кто-то из добровольцев, переносящих мешки с песком, закричал, а потом все смешалось в шуме и гуле разрушения. Людей сбивало с ног, сбрасывало и смывало с улицы. Гарольд Гардинер видел здания, стоявшие друг против друга на Мейн-стрит, - они наклонились вперед, наподобие двух леди, наклонявшихся над игроками в карты, давая им советы, головы которых почти соприкасались. Сама улица тонула, погружалась, разрушалась. Вода плескалась и брызгала. А потом один за другим все здания по обе стороны улицы просто теряли центр тяжести и рушились на улицу - Северо-Восточный банк, обувной магазин, табачная лавка Элви, Бэйли-Ланч, магазин пластинок Бандлера. А потом уже стало не хватать места на улице, куда можно было упасть. Улица падала в Канал, сначала растягиваясь как змея, а потом распадаясь на куски асфальта. Гарольд видел, как островок безопасности посреди пересечения трех улиц внезапно исчез из виду, а когда оттуда выплеснулась вода, он понял, что сейчас произойдет.

- Надо убираться отсюда! - закричал он Элу Зитнеру. - Сейчас здесь все будет под водой! Эл! Сейчас все затопит!

Эл Зитнер не подавал признаков жизни. У него было лицо, как у слепого, или как у человека под гипнозом. Он стоял в своей непромокаемой красноголубой спортивной куртке, в рубашке с расстегнутым воротником, с вышитым маленьким крокодильчиком на. левой стороне, в своих голубых носках с белым значком гольфклуба на обеих сторонах, в биновских ботинках на резиновой подошве. Он наблюдал, как его миллион долларов, вложенных в эти здания, проплывали по улице, Аравно как три или четыре миллиона вкладов его друзей, с которыми он играл в покер, гольф, с которыми катался на лыжах в Рэндли. Неожиданно его родной город Дерри, штат Мэн, Господи помилуй, стал похож на эти чертовы города, где эти тронутые люди катаются в длинных каноэ. Вода бурлила и кипела между теми зданиями, которые еще стояли. Канал-стрит падала в черную дыру ныряющих досок на краю пенящегося озера. Не мудрено, что Зитнер не слышал Гарольда. Остальные, однако, пришли к такому же заключению - что нужно было бросать все эти дела и убираться. Многие побросали мешки с песком и бросились убегать, только пятки засверкали. Гарольд Гардинер был одним из них, поэтому спасся.

Другие были менее удачливы и застряли где-то в главной зоне Канала, которая была сейчас забита тоннами асфальта, бетона, кирпичей, штукатурки, стекла и четырьмя миллионами долларов убытков от отборных товаров, которые уплывали по бетонному рукаву Канала, унося с собой людей и мешки с песком. Гарольд думал, что и он должен сейчас очутиться там, потому что вода прибывала быстрее, чем он бежал. Он сумел спастись только тем, что ногтями уцепился за набережную, покрытую кустарником. Он оглянулся один раз и увидел человека, показавшегося ему Роджером Лернердом, старшим офицером кредитного общества; он пытался завести машину у стоянки МиниМола. Даже сквозь рев воды и шум ветра Гарольд мог слышать, как мотор маленькой машины не заводился даже зайодной ручкой, пока гладкая черная вода не покрыла панели по обе стороны от него. Затем с глухим шумом Кендускеаг вышел из берегов и затопил и Мини-Мол Канала, и красную яркую Кмашину Роджера Лернерда. И Гарольд начал опять карабкаться, хватаясь за ветки, сучья, за все, что казалось достаточно прочным, чтобы выдержать его вес. Он искал землю повыше. Как сказал бы Эндрю Кин, Гарольд Гардинер в это утро был озадачен поисками земли повыше. Позади себя он слышал, как окраины Дерри продолжали разрушаться. Гул походил на артиллерийский обстрел.

- Беверли! - закричал он.

Спина его и руки были одним куском болящей плоти. Ричи, казалось, весит футов 500. Положи его, оставь, - шептал ему усталый мозг. - Он мертв, ты знаешь, черт возьми, что он мертв, почему ты не положишь его?

Но он не сделает, не может сделать этого.

- Беверли! - закричал он опять. - Бен! Кто-нибудь!

Он думал: Это место, куда Оно швырнуло меня - и Ричи - только швырнуло Оно нас дальше, гораздо дальше. На что это было похоже? Я теряю это, забываю...

- Билл? - это был голос Вена, усталый, изможденный, где-то совсем рядом. - Где ты?

- Я здесь, приятель. Я несу Ричи. Он... его ранило.

- Продолжай говорить, - Бен был уже ближе. - Продолжай говорить, Билл.

- Мы убили Его, - сказал Билл, направляясь туда, откуда слышался голос Вена. - Мы убили эту сучку. И если Ричи мертв...

- Мертв? - спросил Бен, ошеломленный. Он был уже совсем близко... а потом протянул руку в темноту и дотронулся до носа Билла. - Что значит "мертв"?

- Я... он...

Теперь они вместе поддерживали Ричи.

- Я не видел его, - сказал Билл. - Вот в чем дело. Я ннне мммог его видеть!

- Ричи! - закричал Бен и стал его трясти. - Ричи! Приди в себя! Давай, Ричи, черт возьми! - голос его задрожал. - РИЧИ ТЫ ВСТАНЕШЬ ИЛИ НЕТ, ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ?

И в темноте Ричи сказал сонным, неясным голосом, только что пришедшего в сознание человека: "Порядок, Соломенная Голова. Нам не нужны дурацкие значки..."

- Ричи! - кричал Билл. - Ричи, ты в порядке?

- Эта сука отбросила меня, - пробормотал Ричи тем же усталым, едва проснувшимся голосом. - Я бил ее очень сильно. Это все... все, что я помню. Где Бевви?

- Где-то там, на обратном пути, - сказал Бен. Он быстро рассказал им про яйца. - Я затоптал больше сотни. Думаю, что все.

- Молю бога, - сказал Ричи. Он начинал говорить получше. - Отпусти меня. Большой Билл. Я могу идти... Вода громче?

- Да, - сказал Билл; они втроем протянули руки в темноту. - Как твоя голова?

- Дьявольски больно. Что случилось после того, как я потерял сознание?

И Билл рассказал им все что мог заставить себя рассказать.

- И Оно мертво? - с наслаждением произнес Ричи. - Ты уверен, Билл?

- Да, - сказал Билл. - На этот раз я действительно уверен.

- Слава Богу, - сказал Ричи. - Поддержи меня, Билл. Я пойду.

Билл поддержал, и они пошли дальше. Почти после каждого шага что-то хрустело у них под ногами в темноте. Он подумал, что это части яиц, которые растоптал Бен, и его передернуло. Быдо приятно думать, что они не видят остатков у себя под ногами.

- Беверли! - кричал Бен. - Беверли!

- Я здесь...

Ее крик был слабым, почти не слышным в рокоте воды. Они двигались дальше в темноте, постоянно окликая ее.

Когда они наконец добрались до нее, Билл спросил, не осталось ли у нее спичек. Она протянула ему полкоробка. Он зажег одну и увидел их лица в призрачном освещении: Бен, поддерживающий Ричи одной рукой; Ричи стоял, шатаясь, кровь текла из его правого виска; Беверли и Эдди, лежащий у нее на коленях. Потом он повернулся в другую сторону. Одра, съежившись, лежала на камнях, ноги подогнуты, голова откинута назад. Паутина почти вся растаяла вокруг нее. Спичка обожгла ему пальцы, и он выбросил

ее. В темноте он не рассчитал расстояние, споткнулся об нее и почти растянулся.

- Одра! Ты меня сслышишь?

Он поддержал и посадил ее, потом просунул руку под ее волосы и нащупал пульс на шее. Пульс был медленный и ровный.

Он зажег другую спичку и увидел, что зрачок ее сократился. Но это было произвольное сокращение: взгляд ее не был сфокусирован даже, когда он поднес спичку к самому ее лицу, так что кожа ее порозовела. Она была жива, но без сознания. Черт, это было еще хуже, и он знал это. Она была в кататоническом шоке.

Вторая спичка обожгла ему пальцы. Он выбросил ее.

- Билл, мне не нравится шум воды, - сказал Бен. - Думаю, нам надо поскорее выбираться отсюда.

- Как мы сделаем это без Эдди? - пробормотал Ричи.

- Мы сможем, - сказала Вев. - Билл, Бен прав. Нам нужно выбираться.

- Я возьму ее.

- Конечно. Но мы должны идти прямо сейчас.

- Куда?

- Ты должен знать, - сказала Беверли мягко. - Ты убил Его. И ты узнаешь, Билл.

Он поднял Одру, как поднимал Ричи, и вернулся к остальным.

Ощущение того, что она у него на руках, не успокаивало а мучило, потому что она была как дышащая восковая кукла.

- Куда идти, Билл?-спросил Бен. !- Я ннне... (ты знаешь, ты убил Его, и ты узнаешь)

- Ладно, пойдемте, - сказал Билл. - Посмотрим, сможем ли мы найти дорогу назад. Беверли, возьми это, - и он отдал ей спички.

- А как с Эдди? - спросила она. - Мы должны вынести его.

- Кккак это ссделать? - спросил Билл. - Беверли, это место разрушается. - Мы должны вынести его отсюда, парни, - сказал Ричи.

- Давай, Вен.

Они вдвоем умудрились поднять тело Эдди. Беверли осветила им путь к волшебной дверце. Билл пронес Одру, осторожно подняв ее с пола. Ричи и Бен вынесли Эдди.

- Положите его, - сказала Беверли, - он может остаться здесь.

- Здесь слишком темно, - всхлипнул Ричи. - Ты знаешь... слишком темно... Эд... он...

- Нет, все в порядке, - сказал Бен. - Может быть, здесь он и должен остаться. Я думаю, это так.

Они положили Эдди, и Ричи поцеловал его в щеку. Потом он слепо посмотрел на Вена.

- Ты уверен?

- Да. Пошли, Ричи.

Ричи встал и повернулся к двери.

- Проклятая сука! - внезапно крикнул он и пнул ногой в дверь. Дверь захлопнулась со звуком чак.

- Зачем ты это сделал? - спросила Беверли.

- Не знаю, - сказал Ричи, но он знал.

Он посмотрел на дверь через плечо, пока горела спичка, которую держала Беверли.

- Билл, отметка на двери...

- Что с ней? - спросил Билл.

Ричи сказал:

- Она исчезла.

Дерри. 10.30 утра

Стеклянный коридор, соединяющий взрослую библиотеку с детской, неожиданно взорвался одной ослепительной вспышкой света. Стекло разлетелось в виде зонтика, распадаясь от напряжения, покрывая деревья, которыми была засажена площадка около библиотеки. От такого сильного удара могли быть и раненые и убитые, но там никого не было - ни внутри, ни снаружи. В этот день библиотека вообще не открывалась. Туннель, которым так восхищался Бен, когда был мальчишкой, никогда больше не восстановится: в Дерри и так было столько разрушений, и казалось, что проще оставить библиотеки в отдельных зданиях. И через какое-то время никто в Городском Совете даже не мог вспомнить, для чего нужен был этот стеклянный коридор. Возможно, только Бен мог бы действительно рассказать им, как это было, когда стоишь спокойным зимним вечером, из носа течет, руки в варежках немеют от мороза, и смотришь, как люди ходят взад и вперед внутри, проходя сквозь зиму без пальто, окруженные светом. Он мог бы рассказать им... но вряд ли это было то, о чем разговаривают и что обсуждают на Городском Совете, - как ты стоял в темноте и учился любить свет. Вот как это могло быть, факты были таковы: стеклянный коридор взорвался без видимых причин, никто не пострадал (что само по себе было счастье, потому что от этого утреннего урагана было 6 убитых и больше трехсот двадцати раненых), и он никогда не был

восстановлен. После 31 мая 1985 года, если вы хотели перейти из детской библиотеки во взрослую, вам нужно было выйти на улицу, а если было холодно или шел дождь, или снег, приходилось надевать пальто.

Выход, 10.54 утра, 31 мая 1985 года

- Подождите, - попросил Билл. - Дайте мне подумать... отдохните.

- Давай я тебе помогу нести ее, - снова сказал Ричи.

Они оставили Эдди в логовище Его, и никто не хотел об этом говорить. Но Эдди был мертв) а Одра все еще жива, по крайней мере, физически.

- Я сам, - сказал Билл, едва переводя дыхание.

- Идиот. Заработаешь себе сердечный приступ. Давай я помогу, Большой Билл.

- Как твоя ггголова?

- Болит, - сказал Ричи. - Не уходи от разговора.

С облегчением Билл отдал ее Ричи. Могло быть и хуже. Одра была высокой, и нормальный ее вес был 180 фунтов. Но роль, которую она должна была играть в "Комнате на чердаке", роль молодой женщины, ставшей заложницей психа, считавшего себя политическим террористом, предполагала, что Фрэдди Файерстоун сначала снимет все эпизоды на чердаке. Поэтому Одра села на строгую диету: вареное мясо птицы, прессованный творог, рыба - и потеряла 20 фунтов. Но все-таки после такой прогулки в темноте с Одрой на руках (полмили или три четверти мили, кто знает) ее сто двадцать фунтов показались двумястами.

- Ссспасибо, парень, - сказал он.

- Не стоит. Ты следующий. Соломенная Голова.

- Биби, Ричи, - сказал Бен, и Билл нехотя улыбнулся. Это была усталая улыбка и улыбался он недолго, но лучше меньше, чем ничего.

- Куда, Билл? - спросила Беверли. - Звуки воды громче, чем раньше. Мы можем здесь и утонуть.

- Прямо вперед, потом налево, - сказал Билл. - Может быть, попробуем пойти немного быстрее.

Они шли еще четверть часа. Билл изучал все повороты. Шум воды продолжал нарастать, пока не стало казаться, что вода окружает их со всех сторон. Билл на ощупь искал путь, одной рукой дотрагиваясь до влажных кирпичных стен, и внезапно вода потекла у него под ногами. Ручей был мелкий и быстрый.

- Давай мне Одру, - сказал он Вену, который громко пыхтел.

 

- Сейчас вверх по ручью.

Бен осторожно передал ее Биллу, который положил ее на плечо, как пожарник. Если бы она только запротестовала... задвигалась... сделала что-нибудь.

- Как там у нас со спичками, Бев?

- Немного, штук шесть, наверное. Билл... ты знаешь, куда идешь?

- Думаю, что знаю, - сказал он. - Пошли!

Они последовали за ним за угол. Вода плескалась у Билла под ногами, доходя до лодыжек, а потом до колен, а потом до бедер. Шум воды превратился в рев. Туннель, по которому они тли, постоянно колебался. С минуту Билл думал, что ручей течет слишком сильно и им трудно идти против течения, но потом они прошли отводную трубу, которая наполняла их туннель огромным потоком воды, и он удивился, что вода покрыта белыми барашками, хотя поток воды ослабевает, но становится все глубже и глубже. Это...

Я видел, как вода поступает из трубы, видел!

- Эй! - закричал он. - Парни, вы что-нибудь вввидите?

- За последние пятнадцать минут стало светлее! - прокричала Беверли в ответ. - Где мы, Билл? Ты знаешь?

- Я думал. Что, знаю, - почти сказал он.

- Нет, пошли дальше!

Он полагал, что они приближаются к забетонированной части Кендускеага, которая называется Канал... та часть, которая идет под окраиной города и называется Бассейпарк. Здесь внизу был свет, но под городом в Канале не могло быть света. Но он продолжал также светить.

У Билла начались серьезные проблемы с Одрой. Но не из-за течения, а из-за глубины. Очень скоро она у меня поплывет, подумал он. Он видел Вена слева от себя, а справа Беверли, а немного повернув голову, он смог видеть Ричи, который шел следом за Беном. Идти становилось очень трудно. Дно туннеля было засыпано какимито обломками кирпича, как он чувствовал. А прямо впереди что-то торчало из воды, как нос корабля, который тонет.

Бен шел к этому предмету, дрожа от холодной воды. В лицо ему ударилась коробка с сигарами. Он оттолкнул ее от себя и схватился за предмет, торчащий из воды. Он вытаращил глаза. Это оказалась большая вывеска. Он смог прочитать буквы: Ал и внизу Буд...

И внезапно он понял.

- Билл! Ричи! Бев! - он смеялся от изумления.

- Что это, Бен? - прокричала Беверли.

Схватив обеими руками, Бен потащил ее назад. Раздался скребущий звук - это вывеска скребла по стене туннеля. Сейчас они могли прочитать: "АЛАДДИ", а внизу: "НАЗАД В БУДУЩЕЕ".

- Это шатер от "Аладдина", - сказал Ричи. - Как...

- Улица провалилась, - прошептал Билл.

Он широко открыл глаза от удивления. Он смотрел в туннель. Свет впереди становился ярче.

- Что, Билл?

- Что там, черт подери, случилось?

- Билл, Билл, что?

- Все эти канализационные трубы, - зло сказал Билл. - Все эти старые трубы! Здесь был колодец, но сейчас, я думаю...

Он снова стал барахтаться, продвигаясь вперед, поддерживая вверх Одру. Бен, Бев и Ричи - рядом с ним. Через пять минут Билл посмотрел вверх и увидел синее небо. Он смотрел сквозь трещину в туннеле, трещину, которая уходила больше чем на 70 футов от того места, где он стоял. Вода перемежалась маленькими островками и архипелагами -. груды кирпичей, задний бампер "плимута", наполненный водой, шест из парка, прислонившийся к стене, как пьяница; красный флаг для нарушителей поднят.

Идти было почти невозможно - из-за минитор, которые образовались по непонятным причинам, грозя сломать им ноги. Вода текла уже у них под мышками.

Сейчас здесь потише, - подумал Билл. - Но если бы мы были здесь часа два тому назад, я думаю, мы бы расстались с жизнью.

- Что же это, черт побери. Большой Билл? - спросил Ричи.

Он стоял слева от Билла, лицо его сморщилось от удивления, когда он посмотрел вверх на дыру в крыше туннеля. Только это не крыша туннеля, - подумал Билл. - Это Мейн-стрит, по крайней мере была когда-то Мейн-стрит.

- Я думаю, что большая часть окраины Дерри сейчас в Канале и ее несет в Кендускеат. Очень скоро она будет в реке Пенобскот, а потом и в Атлантическом океане - хорошенькое избавление! Ты не можешь помочь мне с Одрой, Ричи? Я не думаю, что смогу...

- Конечно, - сказал Ричи. - Конечно, Билл.

Он взял Одру у Билла. В этом свете Билл мог рассмотреть ее лучше, чем даже хотел, - бледная маска, которую не могла скрыть ни грязь, ни пятна крови, испачкавшие ее лицо - лоб и щеки. Ее глаза все еще были широко открыты... широко открыты и бессмысленны. Волосы свисали прямыми мокрыми прядями. Она была похожа на одну из тех надувных кукол, которые продавались на Улице Удовольствий в Нью-Йорке или на Репербане в Гамбурге. Единственное отличие было в том, что она дышала... но это тоже могло быть тиканье часоц, не более того.

- Как мы собираемся выбраться отсюда? - спросил он Ричи.

- Попроси Вена, чтобы он подсадил тебя, - сказал Ричи. - Вы поможете Бев выбраться наверх, а потом вдвоем вытащите твою жену. Бен поможет мне подняться, а мы вытащим Вена. А потом я вам покажу, как выиграть волейбольный турнир для женского университетского клуба.

- БиБи, Ричи.

- БиБи твою задницу, Большой Билл.

Усталость накатывалась на него упрямыми волнами. Он поймал взгляд Беверли и удержал его на миг. Она слегка кивнула ему, а он ей улыбнулся.

- Дашь мне твои десять пальцев, Бббен?

Бен, который тоже выглядел невыразимо усталым, кивнул. Глубокая царапина пересекала ему щеку.

- Думаю, что смогу сделать это.

Он замолчал и сплел пальцы вместе. Билл взобрался одной ногой на руки Вена, оперся на них и подпрыгнул вверх. Этого было достаточно. Бен подтолкнул его, и Билл схватился за край разрушенной крыши туннеля. Он подтянулся и вылез наверх. Первое, что он увидел, был оранжевобелый барьер. Второе - толпа людей, женщин и мужчин, за барьером. Третье - универмаг фриза - только он выглядел странно укороченным. Но он быстро понял, что почти половина магазина рухнула на улицу и в Канал внизу. Верхняя часть нависала над улицей, и создавалось впечатление, что она вот-вот упадет вниз, как куча плохо сложенных книг.

- Посмотрите! Посмотрите! На улице кто-то есть!

Какая-то женщина указывала на то место, откуда высовывалась голова Билла сквозь прорехи в разрушенном асфальте тротуара.

- Господи помилуй, там кто-то есть!

Она хотела было выбежать вперед, пожилая женщина, повязанная платком покрестьянски. Полицейский задержал ее.

- Здесь небезопасно, миссис Нельсон. Вы знаете. Остальная часть улицы может начать разрушаться в любое время.

Миссис Нельсон, я помню Вас. Ваша сестра сидела иногда со мной и Джорджи. Он поднял руку, чтобы показать ей, что с ним все в порядке, а когда она в ответ подняла свою, он почувствовал внезапную волну облегчения и надежды.

Он перевернулся и лег на проседающий тротуар, стараясь распределить вес своего тела как можно более равномерно, как будто на тонком льду; потом потянулся вниз за Бев. Она схватила его за кисти рук, и из последних сил он вытянул ее наверх. Солнце, которого до этого не было, вдруг выглянуло из облаков и осветило все вокруг. Беверли посмотрела удивленно вверх, поймала взгляд Билла и улыбнулась.

- Я люблю тебя, Билл, - сказала она. - И я молюсь, чтобы с ней было все в порядке.

- Ссспасибо тебе, Бевви, - сказал он, и его добрая улыбка заставила ее заплакать.

Он крепко обнял ее, и маленькая толпа, собравшаяся за барьером, зааплодировала. Фотограф из "Дерри Ньюз" сфотографировал их. Фотография появилась в первом июльском выпуске газеты, который был отпечатан в Бангоре, так как вода разрушила типографию "Ньюз". Заголовок был прост и правдив, и Билл вырезал фотографию из газеты и хранил ее в своем бумажнике долгие годы. "Спасители" - таков был заголовок. Это было все, но этого было достаточно.

Было без тести минут одиннадцать в Дерри, штат Мэн. Дерри. Позже в Тот же самый день

Стеклянный коридор между детской и взрослой библиотекой взорвался в 10.30 утра. В 10.33 дождь прекратился. Он не ослабевал, а перестал сразу, будто кто-то наверху закрыл кран. И сразу же начал ослабевать ветер; он так быстро терял силу, что люди останавливались и смотрели друг на друга с подозрением и удивлением. Выглядело это так, как если бы 747 работающих моторов прекратили свою работу, припарковавшись у ворот. Солнце выглянуло в первый раз в 10.47. А к полудню облака полностью исчезли, и пришел день, ясный и жаркий.

К 3.30 дня ртутный столбик на градуснике на входных дверях "Секондхэнд Роуз, Секондхэнд Клоуз" показывал 83 - самая высокая температура для этого времени года. Люди ходили по улицам, как зомби, почти не разговаривая. Выражение на их лицах было удивительно одинаковым: что-то типа тупого изумления, что было бы само по себе смешно, если бы не было так откровенно жалко. К вечеру в Дерри собрались репортеры из Эй-Би-Си и Си-Би-Эс, из Эн-Би-Си и Си-Эн-Эн, и скоро они выдадут какуюнибудь новую версию правды, донесут ее до большинства людей; они сделают ее реальной... хотя некоторые предполагают, что правдивости меньше всего можно доверять, она так же надежна, как кусок холста, разрисованный полосами, как паутиной...

На следующее утро в Дерри прибудут Брайант Гамбл и Биллиард Скотт из "Сегодня". Во время программы Гамбл будет интервьюировать Эндрю Кина. Эндрю сказал: "Вся водонапорная башня развалилась на части и покатилась с горы. Это было - брррр! Вы понимаете, что я имею в виду? А я всегда думал, когда смотрел на вас по телевизору, что вы гораздо больше". Когда увидишь себя и своих соседей по телевизору - вот это сделает все реальным. Это даст им возможность осмыслить эту ужасную, непостижимую вещь. Это был СТРАННЫЙ УРАГАН. Число погибших, ЧИСЛО ПОГИБШИХ перейдет в ПРОБУЖДЕНИЕ УРАГАНА-УБИЙЦЫ.

Это был, конечно, САМЫЙ СТРАШНЫЙ ВЕСЕННИЙ УРАГАН В ИСТОРИИ ШТАТА МЭН. Все эти заголовки, как бы они ни были ужасны, были и полезны - они помогали приглушить всю странность того, что произошло... наверное, все-таки странность слишком мягкое слово. Безумие было бы лучше. Глядя на себя в телевизоре, они увидят это более привычным, не таким безумным. Но прежде чем все это было показано по телевидению, люди из Дерри ходили по своим разрушенным, грязным улицам с выражением неверия на лицах. Почти не разговаривая, они ходили и подбирали какието вещи, а потом снова выбрасывали их, стараясь понять, что произошло за последние семь или восемь часов. Мужчины стояли на Канзас-стрит и курили, глядя на дома, поверженные, лежащие в Барренсе. Другие мужчины и женщины стояли у заградительного барьера, глядя на черную дыру, которая была окраиной их города еще до 10.00 утра. Шапка в воскресной газете гласила:

"МЫ ВОССТАНОВИМ

ДЕРРИ, КЛЯНУСЬ

ВАМ". - ГОВОРИТ МЭР ДЕРРИ" - и, наверное, они так и сделают. Но в последующие недели, когда на заседаниях Городского совета решалось, как начать восстановительные работы, огромный кратер, который оказался на месте бывшей окраины Дерри, стал расширяться, невидимо, постепенно, но неуклонно. Через четыре дня после урагана главное здание Управления Бангорской Гидроэлектростанции провалилось в дыру. Три дня спустя Дом Летящей Собаки, где продавали лучшие в восточной части Мэна немецкие сосиски, упал туда же. Канализация в отдельных домах, в квартирах и деловых зданиях периодически засорялась. На Олд-Кейпе она так плохо работала, что люди постепенно начали съезжать. 10 июня были первые скачки в

Бассейпарке. Первая скачка по расписанию была в 8.00 вечера, и, казалось, это немного подняло настроение у всех. Но когда рысаки уже возвращались в свои конюшни, несколько секций на открытой трибуне провалилось, и человек шесть пострадало. Одним из них был Фокси Фоксвос, который управлял кинотеатром "Аладдин" до 1973 года. Фокси провел в больнице две недели, страдая от боли в сломанной ноге. Когда его выписали, он решил переехать к своей сестре в Самерсвес, штат НьюГемпшир. Он был не одинок. Дерри стал разваливаться на части.

Они посмотрели, как хлопали задние двери "скорой помощи", а потом пошли к пассажирскому сиденью. "Скорая помощь" двигалась в сторону больницы Дерри. Ричи с опасностью для жизни и конечностей остановил ее и настоял, чтобы разгневанный шофер разрешил положить Одру, хотя шофер уверял, что места нет вообще. Дело кончилось тем, что они положили Одру на полу.

- Что теперь? - спросил Бен. У него под глазами были огромные коричневые круги и серое кольцо грязи вокруг шеи.

- Я возвращаюсь в гостиницу, - сказал Билл. - Собираюсь поспать часов шестнадцать.

- Я за тобой, - сказал Ричи. Он с надеждой посмотрел на Бев. - У вас не осталось сигарет, милая леди?

- Нет, - сказала Беверли. - Я думаю, что опять брошу.

- Очень заманчивая идея.

Они начали медленно подниматься на холм, четверо - бок о бок.

- Все пппозади, - сказал Билл.

Бен кивнул.

- Мы сделали это. Ты сделал это, Билл.

- Мы все это сделали, - сказала Беверли. - Хорошо бы принести Эдди сюда. Я хочу этого больше всего на свете.

Они дошли до угла Аппер-Мейн и Пойнт-стрит. Малыш в красном дождевике и зеленых резиновых сапожках пускал бумажную лодочку в ручье, которые сейчас текли везде. Он взглянул вверх, увидел, что они смотрят на него, и вежливо помахал. Билл вспомнил, что это был мальчик со скейтбордом - тот самый, чей друг видел в Канале Челюсти.

Он улыбнулся и пошел к мальчику.

- Сейчас все в порядке, - сказал он.

Мальчик недоверчиво изучал его, потом улыбнулся. Улыбка была солнечной и излучала надежду.

- Да, - сказал он. - Думаю, что так.

- Клянусь твоей задницей.

Мальчик засмеялся.

- Тебе надо бббыть пппоосторожнее со скейтбордом.

- Нет уж, - сказал мальчик, и на этот раз засмеялся Билл.

Он сдержался, чтобы не взъерошить волосы мальчугана - это возможно обидело бы его, - и вернулся к остальным.

- Кто это был? - спросил Ричи.

- Друг, - сказал Билл. Он засунул руки в карманы.

- Помните, как мы выбирались отсюда тогда?

Беверли кивнула.

- Эдди привел нас назад в Барренс. Только мы вылезли на другом конце Кендускеага. Со стороны Олд-Кейпа.

- Ты и Соломенная Голова столкнули крышу люка с одной из этих насосных станций, - сказал Ричи Биллу, - потому что вы были самые тяжелые.

- Да, - сказал Бен. - Это были мы. Солнце село, но было еще светло.

- Да, - сказал Билл. - И мы все были там.

- Ничто не длится вечно, - сказал Ричи. Он посмотрел вниз под гору, по которой они только что взошли, и вздохнул. - Посмотрите сюда, например.

Он протянул свою руку. Тоненькие шрамы на ладони исчезли. Беверли посмотрела на свою руку, Бен сделал то же самое, Билл - на свою. Все руки были грязные, но отметины исчезли.

- Ничего не длится вечно, - повторил Ричи. Он посмотрел на Билла, и Билл увидел дорожки слез на грязных щеках Ричи.

- За исключением, может быть, любви, - сказал Бен.

- И желания, - сказала Беверли.

- А что вы скажете о друзьях? - спросил Билл и улыбнулся. - Что ты думаешь, Трепач?

- Хорошо, - сказал Ричи, улыбаясь и вытирая глаза. - Я хочу сказать: спасибо вам за это, мальчики; я говорю, я хочу сказать - спасибо за это.

Билл протянул руку, и они положили свои руки на его и постояли так какое-то время, семеро, которые уменьшились до четьфех, но все равно смогли образовать

кружок. Они посмотрели друг на друга. Бен сейчас тоже плакал, слезы прямо лились из его глаз, но он улыбался.

- Я так люблю вас, ребята, - сказал он и сжал руки Бев и Ричи сильносильно, а потом отпустил. - А сейчас надо посмотреть, нет ли в этом местечке чего-нибудь похожего на завтрак? И нам надо позвонить Майку. Сказать, что у нас все в порядке.

- Хорошая идея, сеньор, - сказал Ричи. - Ты всегда можешь сделать все хорошо, я думаю. А ты что думаешь, Большой Билл?

- Я думаю, шел бы ты подальше, - сказал Билл.

И они пошли к гостинице, смеясь, и когда Билл толкнул стеклянную дверь, Беверли поймала взглядом что-то такой, чего она никогда не забудет, но о чем никому не скажет. На один момент она увидела их отражения в стекле - только их было шесть, не четыре, потому что Эдди стоял позади Ричи, а Стэн - позади Билла, слегка улыбаясь. Выход, Сумерки, 10 августа 1958 года

Солнце аккуратно садится за горизонт, как немного приплюснутый красный мяч, и бросает лихорадочные лучи света на Барренс. Железный люк на одной из насосных станций немного поднимается, потом опять опускается, снова поднимается и начинает скользить.

- Тгтолкай ее, Бен, а то у меня ппплечо сссломается.

Крышка скользит дальше, поднимается и падает в кустарник, который растет вокруг бетонного цилиндра. Семеро детей вылезают один за другим и оглядываются, моргая от молчаливого изумления. Они похожи на детей, которые никогда прежде не видели дневного света.

- Здесь так спокойно, - тихо говорит Беверли.

Единственные звуки - это щум воды и торжественное пение насекомых. Ураган прошел, но Кендускеат по-прежнему очень высок. Ближе к городу, недалеко от того места, где река одевается в бетон и начинает называться Каналом, она выходит из берегов, хотя наводнение, несомненно, очень серьезное; самое страшное - несколько затопленных подвалов. На этот раз.

Стэн уходит от них, лицо его смущенное и задумчивое. Билл оглядывается и сначала думает, что Стэн увидел маленький костер на берегу реки, костер - это его первое впечатление; красные языки пламени - слишком яркие, чтобы смотреть на них. Но когда Стэн подбирает это правой рукой, угол освещенности меняется и Билл видит, что это всего лишь бутылка из-под "кокаколы", которую кто-то бросил в реку.

Он видит, как Стэн поднимает ее, держит за горлышко и бьет о выступ скалы, на берегу. Бутылка разбивается, и Билл чувствует, что все смотрят, как Стэн достает что-то из остатков бутылки со спокойным и сосредоточенным видом.

Наконец он поднимает узкий кусок стекла. Уходящее на запад солнце отбрасывает красный луч и отражается в нем, и Билл опять думает: "Как огонь".

Стэн глядит на него, и Билл вдруг понимает, ему все совершенно ясно и понятно. Он идет навстречу Стэну и протягивает ему руки, ладонями вверх. Стэн отступает назад прямо в воду. Маленькие жучки мелькают над ее поверхностью, и Билл видит переливчатую стрекозу в траве у дальнего берега, как маленькую летящую радугу. Лягушка заводит свою заунывную песнь, и, когда Стэн берет его левую руку и разрезает осколком стекла ладонь и кровь начинает капать, Билл думает в каком-то экстазе: "Сколько здесь жизни!"

- Билл!

- Конечно. Обе.

Стэн разрезает другую его руку. Больно, но не очень. Жалобно начинает звать кого-то козодой - холодный, мирный звук. Билл думает: "Козодой поднимает луну".

Он смотрит на свои руки, на обе, кровоточащие, а потом вокруг. А вот и остальные

- Эдди со своим ингалятором, зажатым в одной руке; Бен с его огромным животом, выпирающим из разорванных остатков рубашки; Ричи, его лицо странно беззащитно без очков; Майк, молчаливый и торжественный, его обычно полные губы сжаты в одну тонкую линию. И Беверли - голова поднята, глаза широко открыты и ясны, волосы все еще красивые, несмотря на грязь.

Все мы. Все мы здесь.

И он видит их, по-настоящему видит их, в последний раз, потому что каким-то образом он понимает, что они никогда не будут вместе опять, всемером - так, как сейчас. Никто ничего не говорит. Беверли поднимает руки, через некоторое время - Ричи и Бен поднимают руки тоже. Майк и Эдди делают то же самое. Стэн разрезает им руки одному за другим, а солнце начинает падать за горизонт, охлаждая красный свой жар до сумеречного бледнорозового цвета. Козодой снова начинает кричать. Билл видит первые слабые завитки тумана на воде и чувствует, что суАмовится частью всего этого

- острый экстаз, о котором он никогда не будет говорить, как Беверли позже никогда щ скажет об отражении, которое она видела, об этих двух пешвых мужчинах, с которыми она дружила, когда была ребенком.

Ветерок шевелит деревья и кусты, заставляя их вздыхать, а он думает: "Это прелестное местечко, и я никогда не забуду его. Как здесь красиво, и какие они красивые;

каждый из них прекрасен". Козодой снова кричит, мелодично и плавно, и на миг Билл чувствует, что и он может петь, а потом растаять во мраке - как будто улетая, храбро паря в воздухе.

Он смотрит на Беверли, а она улыбается ему. Она закрывает глаза и разводит руки. Билл берет ее левую руку, Бон - правую. Билл чувствует тепло ее крови, смешивающейся с его собственной. Другие присоединяются, и они стоят кружком, их руки соединены в этом совершенно сокровенном единении.

Стан смотрит на Билла настойчиво и даже со страхом.

- Ппппоклянемся, чччто мммы ввернемся, - говорит Билл. - Поклянитесь ммне, ччто если Оно не ммертво, мы вввсе вернемся домок

- Клянусь, - говорит Бен.

- Клянусь, - Ричи.

- Да, клянусь, - Бев.

- Клянусь, - бормочет Майк Хэнлон.

- Да, клянусь, - Эдди, его голос тонок и тих.

- Я тоже клянусь, - шепчет Стан, но его голос срывается, и он смотрит вниз, когда говорит эти слова.

- Я кккклянусь.

Так это было, вот и все. Но они постояли там еще, обретая силу в этом кружке, в защищенном со всех сторон теле, которое они создали. Свет окрашивает их лица в бледные слабеющие цвета; солнце уже зашло, и закат умирает. Они стоят вместе в кружке, когда темнота опускается на Барренс, наполняя все тропинки, по которым они гуляли в это лето, полянки, где они играли в салки и в войну, потайные местечки, где они сидели и обсуждали важные детские вопросы или курили сигареты Беверли, или где они просто молчали, наблюдая за отражением облаков в воде. Глаза дня закрывались.

Наконец Бен опустил руки. Он что-то сказал, кивнул головой и ушел. Ричи идет за ним, потом Беверли и Майк идут вместе. Все молчат. Они карабкаются на набережную Канзас-стрит и просто расходятся. И когда Билл вспоминает все это двадцать семь лет спустя, он понимает, что они больше никогда не собирались все вместе. Вчетвером - довольно часто, иногда впятером, вшестером однажды или дважды. Но никогда все семеро.

Он уходит последним. Он долго стоит, облокотившись на чахлый забор, глядя вниз на Барренс, пока впереди не загорается первая звезда на летнем небе. Он стоит под голубым и над черным и смотрит, как Барренс наполняется темнотой.

Мне никогда не захочется играть там, внизу, - неожиданно понимает он и удивляется, что.мысль эта не ужасает его и не печалит, а, наоборот, освобождает.

Он стоит там еще немного, потом отворачивается от Барренса и направляется домой, проходя по темным улицам, держа руки в карманах, глядя время от времени на дома Дерри, тепло освещенные ночным светом.

Через квартал или два он начинает идти быстрее, думая об ужине... а еще через пару кварталов он начинает насвистывать.

ДЕРРИ ПОСЛЕДНЯЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

Океан в это время - это сплошная флотилия кораблей; и вряд ли нам удастся не столкнуться с какимнибудь из них, переплывая его. Мы просто пересекаем его, - сказал мистер Микобер, поигрывая своими очками, - просто пересекаем. Движение - это иллюзия. Чарльз Диккенс "Давид Копперфильд" 4 июня 1985 года.

Билл пришел минут двадцать назад и принес мне эту книгу - Кэрол нашла ее на одном из столов в библиотеке и отдала ему, когда он попросил. Я думал, что ее мог бы взять шеф полиции Рэдмахер, но, очевидно, он не хотел с ней ничего делать.

Заикание Билла опять исчезает, но бедняга постарел за эти четыре дня года на четыре. Он сказал мне, что Одра выпишется из больницы Дерри (где я и сам сейчас лежу) завтра, и только нужно будет пройти частное обследование в Институте Мозга в Бангоре. Физически она чувствует себя превосходно - небольшие царапины и синяки уже проходят. Но психически...

- Ты поднимаешь ей руку, а она остается в таком же положении, - сказал Билл. Он сидел у окна, вертя в руках стакан с содовой. - Она так и будет там болтаться, пока кто-нибудь не положит ее на место. Она реагирует, но очень заторможенно. Они сделали снимок мозга, он показывает сильное поражение альфаволны. Она в кккататоническом шоке, Майк.

Я сказал:

- У меня есть идея. Может быть, и не очень хорошая. Если тебе не понравится, просто скажи.

- Какая?

- Мне здесь торчать еще целую неделю, - сказал я. - Вместо того, чтобы посылать Одру в Бангор, почему бы тебе не поехать ко мне вместе с ней, Билл? Побудь с ней недельку. Разговаривай, даже если она не отвечает. Она... она в сознании?

- Нет, - сказал Билл угрюмо.

- А ты сможешь - я имею в виду - ты будешь...

- Попробую ли я сделать что-нибудь?- Он улыбнулся, и это была такая страдальческая улыбка, что мне пришлось отвести глаза. Так улыбался мой отец, когда рассказывал мне о Батче Бауэрсе и цыплятах. - Да. Я думаю, что мы так и сделаем.

- Не буду уговаривать тебя не обращать на это внимания, ты не сделаешь этого, это очевидно, - сказал я, - но, пожалуйста, помни, ты сам высказался, что многое из того, что произошло, было безусловно предопределено. Это может включать и Одру.

- Я ннничего не скажу о том, куда я ездил.

Иногда лучше вообще ничего не отвечать, что я и сделал.

- Хорошо, - сказал он. - Если ты действительно предлагаешь мне...

- Да, именно предлагаю. Ключи возьмешь в больничной камере хранения. У меня там в морозилке парочка бифштексов "Дельмонико". Может быть, и это было предопределено.

- Она ест только мягкую и жидкую пищу.

- Ну ладно, - сказал я, продолжая улыбаться, - может быть, появится причина отпраздновать что-нибудь. Там есть очень хорошая бутылка вина в шкафу в кладовке. "Мондави". Местное, но очень хорошее.

Он подошел и пожал мне руку.

- Спасибо, Майк.

- В любое время. Большой Билл.

Он отпустил мою руку.

- Ричи улетел в Калифорнию сегодня утром?

Я кивнул.

- Ты думаешь поддерживать с ним связь?

- Ммможет быть. Некоторое время в любом случае. Но... - он посмотрел на меня ровно. - Это снова произойдет, я думаю.

- Забывание?

- Да. Фактически, я думаю, что это ужи началось. Так, небольшие фрагменты. Детали. Но, думаю, это будет усиливаться.

- Может быть, это и к лучшему.

- Может быть, - он выглянул из окна, все еще вертя в руке стакан с содовой, почти наверняка думая о своей жене, такой большеглазой, молчаливой, красивой и восковой. Кататония. Похоже на звук захлопывающейся двери. Он вздохнул: - Может быть, так и есть.

- Что с Беном и Беверли?

Он посмотрел на меня и улыбнулся:

- Бен пригласил ее с собой в Небраску, и она согласилась, по крайней мере, на время. А ты знаешь о ее плане насчет Чикаго?

Я кивнул. Беверли рассказала Вену, а Бен рассказал мне вчера. Насколько я понимаю (абсурдность положения), последнее описание Беверли ее мужа, замечательного, фантастического Тома, было гораздо более правдивым, чем первое. Замечательный, фантастический Тот держал Бев в эмоциональных, душевных, а иногда и физических тисках последние четыре года, а то и больше. Замечательный, фантастический Том приехал сюда, выбив информацию о Бев из ее единственной близкой подруги.

- Она сказала, что собирается поехать к подруге в Чикаго через неделю и подать заявление о пропаже Тома.

- Очень сомнительно, - сказал я. - Никто никогда не будет искать его там.

Эдди тоже, - подумал я, но ничего не сказал.

- Нет, думаю, нет, - сказал Билл. - Когда она приедет, бьюсь об заклад, Бен тоже с ней приедет. А ты знаешь кое-что еще? Что-то по-настоящему странное?

- Что?

- Я думаю, что она действительно помнит, что случилось с Томом.

Я уставился на него.

- Она забыла или забывает, - сказал Билл. - А я не могу вспомнить, как выглядела дверь в то место, где было Оно. Я стараюсь думать об этом, вспоминать, и случается странная вещь: я начинаю представлять кккозлов, гуляющих по мосту, из этого рассказа "Три козленка Билли". Ничего себе?

- След приведет в конце концов в Дерри, след Тома Рогана, - сказал я. - Он оставил после себя кучу бумаг. Арендовал машину, авиабилеты.

- Не уверен, - сказал Билл, зажигая сигарету. - Я думаю, что он оплатил билеты наличными и назвал вымышленное имя. Может быть, купил здесь дешевый автомобиль или украл какой-нибудь.

- Почему? - Давай посмотрим, - сказал Билл. - Неужели он проделал такой путь только ради того, "ггобы отшлепать ее?

Наши взгляды встретились, и мы немного помолчали, глядя друг на друга, потом он встал.

- Слушай, Майк...

- Все будет хорошо, сплюнь три раза, - сказал я. - Я в этом разбираюсь. Он рассмеялся. Смеялся он долго, а когда всхлипнул в последнем приступе смеха, он сказал:

- Спасибо, что выручил с квартирой, Майк.

- Я не могу поклясться, что это приведет к какому-нибудь результату. Там нет какихлибо лечебных свойств, насколько я могу судить.

- Хорошо... Увидимся. - И тут он сделал странную вещь, странную, но довольно приятную: он поцеловал меня в щеку. - Благослови тебя Господи, Майк. Я буду поблизости.

- Все еще будет в порядке, Билл, - сказал я. - Не оставляй надежду. Все может быть в порядке.

Он улыбнулся и кивнул головой, но думаю, что одно и то же слово было у нас на уме: Кататония. 5 июня 1985 года

Сегодня приходили попрощаться Бен и Беверли. Они не летят. Бен арендовал автомобиль - огромный "кадиллак" у Герца, и они собираются ехать в автомобиле, не спеша. В их глазах было что-то такое, что позволяло им медлить сейчас и, ставлю свою пенсию, они будут делать это до самой Небраски.

Беверли обняла меня, пожелала мне поправляться побыстрее, а потом заплакала.

Бен тоже обнял и в третий или четвертый раз попросил меня писать. Я сказал ему, что буду писать, и так я и сделаю... некоторое время, по крайней мере... Потому что в этот раз со мной происходит то же самое.

Я забываю.

Как только что сказал Билл, пока это только мелочи, детали. Но мне кажется, что это будет усиливаться. Произойдет ли это через месяц или год, но только эта книга будет напоминать о том, что произошло здесь, в Дерри. Я даже думаю, что сами слова могут начать исчезать, оставляя пустые страницы, как тогда, когда я купил эту записную книжку в канцелярском отделе универмага Фриза. Это ужасная мысль, и при дневном свете она мне кажется совершенно параноидальной... но знаете ли вы, что в ночные часы она кажется совершенно логичной?

Это забывание... его перспектива повергла меня в панику, но и дала мне некоторое облегчение. Это означает, что на этот раз они действительно убили Его, так как уже нет нужды в дежурном, который должен стоять на часах в ожидании, когда начнется новый цикл. Печальная тревога и неизъяснимое облегчение. И все-таки я склоняюсь в сторону облегчения, необъяснимого или объяснимого, не имеет значения.

Билл пришел сказать, что они с Одрой въехали ко мне. В ней никаких изменений.

- Я всегда буду помнить тебя, - это сказала мне Беверли, когда они с Беном уезжали.

И я прочел в ее глазах, что она действительно не забудет.

6 июня 1985 года

Интересное место в сегодняшней "Дерри Ньюз" на первой странице. Под заголовком: "Ураган заставил Хэнли отказаться от планов дальнейшей застройки". Хэнли - это предположительно Тим Хэнли, мультимиллионер, который ворвался в Дерри как вихрь в конце 60-х. Именно Хэнли и Зигнер организовали консорциум, ответственный за строительство Городского Центра (который в соответствии с другой статьей на странице один, возможно, будет объявлен полным банкротом). Тим Хэнли мечтал увидеть, как растет и процветает Дерри. Были, конечно, здесь и мотивы прибыли, но было и что-то большее. Хэнли искренне хотел увидеть, как это случится. То, что он неожиданно оставил намерения о дальнейшей застройке, дало мне некоторую пищу для размышления. Совершенно очевидно, конечно, что Хэнли больше не питает добрых чувств к Дерри. Я считаю, что также возможно, что он скоро потеряет свою последнюю рубашку из-за разрушения Центра.

Но статья также утверждает, что Хэнли не одинок - другие вкладчики и предполагаемые вкладчики денег в Дерри могут передумать. Конечно, не будем тревожить Эла Зитнера - Бог прибрал его, когда все рушилось на окраину Дерри. Что касается других, то они думают, как и Хэнли, и стоят перед трудной проблемой - как восстановить гсь родскую зону, если вы знаете, что больше 50 процентов ее лежит под водой?

Я думаю, что после долгого призрачноживого существования Дерри умирает... как ночная фиалка, чье время цветения пришло и ушло.

Сегодня днем звонил Биллу Денбро. У Одры никаких изменений.

Час тому назад звонил Ричи в Калифорнию. Его автоответчик сопровождал вопросы музыкой из третьего альбома "Криденс", которая звучала на заднем плане. Эти чертовы машины всегда выбивали меня из колеи. Я оставил свое имя и номер телефона, потом, поколебавшись, добавил, надеюсь, что он снова будет носить свои контактные линзы. Я хотел было уже повесить трубку, как Ричи сам поднял трубку и сказал:

- Майки! Как ты там?

Голос его был дружелюбным и теплым... но в нем слышалось явное замешательство,

как будто его схватили за руку.

- Хэлло, Ричи! - сказал я. - У меня все нормально.

- Хорошо. Больше не болит?

- Немного. Но скоро все пройдет. Только чешется сильно. Буду чертовски рад, когда снимут гипс с ребер. Кстати, я люблю "Криденс".

Ричи засмеялся:

- Фи, это не "Криденс", это "Рокнрояльные девчонки" из последнего альбома Фогерти "Сентерфильд". Слышал что-нибудь из этого альбома?

- Нет.

- Купи, это великолепно. Это как... - он подыскивал слова некоторое время, а потом сказал: - Это как раньше.

- Обязательно куплю, - сказал я и, возможно, сделаю это. Мне всегда нравился Джон Фогерти. А "Грин Ривер" - это моя самая любимая песня из "Криденс". Там поется: "Возвращайся домой перед самым закатом", да, именно так.

- А как там Билл?

- Они с Одрой присматривают за моим домом, пока я здесь.

- Хорошо. Это хорошо, - он немного помолчал. - Хочешь услышать что-нибудь странное, старина Майки?

- Конечно, - сказал я. Я прекрасно знал, что он собирается сказать.

- Ну ладно... Я сижу здесь в моей студии, слушаю последние новинки, делаю коекакие копии, читаю какието мемуары... у меня тут горы всякого барахла, и я просматриваю их уже целый месяц по двадцать пять часов в сутки. Поэтому я включил автоответчик, но звук убавил почти до предела, чтобы отвечать на звонки, на которые я хочу отвечать. А всяких кретинов я могу прослушать и в записи. А тебя я заставил так долго говорить по автоответчику только потому, что...

- ...потому что сначала ты не сообразил, кто я такой.

- Господи, правильно. Как ты узнал?

- Потому что мы все опять начали забывать. На этот раз все.

- Майки, ты уверен?

- Как была фамилия Стена? - спросил я его.

На другом конце провода замолчали. И надолго замолчали. Во время этой паузы я слышал какую-то женщину, разговаривавшую в Омахе... или, может быть, она была в Рутвене или в Аризоне, или во Флинте, Мичиган. Я слышал ее так же ясно, как если бы это был голос космонавта, покидающего солнечную систему в капсуле сгоревшей ракеты и благодарящего кого-то за печенье.

Потом Ричи сказал нерешительно:

- Я думаю, Андервуд, но это не еврейская фамилия, правда?

- Его фамилия была Урис.

- Урис! - закричал Ричи, в голосе слышалось одновременно облегчение и потрясение.

- Господи, я ненавижу, когда что-то вертится у меня на кончике языка, а я не могу вспомнить. Когда кто-нибудь приносит игру "Тривиал Персьюг", я говорю: "Извините, но я думаю, у меня опять начинается понос, поэтому я сейчас собираюсь домой, о'кей?" Но тыто помнишь. Майки, как и прежде?

- Нет. Я посмотрел в моей записной книжке.

Снова долгое молчание. Затем:

- И ты не помнишь?

- Неа.

- Ни черта?

- Ни черта.

- Тогда на этот раз действительно все кончено, - сказал он, и облегчение в его голосе казалось неподдельным.

- Думаю, да.

На всем этом длинном расстоянии - от штата Мэн до Калифорнии - не было слышно ни звука. Мне кажется, мы думали об одном и том же: все кончено, да, и через шесть недель или через шесть месяцев - какое это имеет значение? - мы все забудем друг о друге. Все кончено, и все, что имело значение, тоже - наша дружба и жизнь Стэна и Эдди. Я почти забыл о них, понимаете? Это страшно звучит, но почти забыл и о Стэне, и об Эдди. Чем болел Эдди, астмой или у него была хроническая мигрень? Черт меня побери, если я помню точно, хотя я думаю, что это была мигрень. Спрошу Билла. Он будет звонить.

- Ладно, передавай привет Биллу и его прелестной жене, - сказал Ричи с наигранной легкостью.

- Хорошо, Ричи, - сказал я, закрывая глаза и потирая лоб.

Он помнил, что жена Билла была в Дерри... но не помнит ее имени или того, что с ней случилось.

- А если будешь в Лос-Анджелесе, позвони. Мы встретимся и поболтаем.

- Конечно, - я почувствовал, как горячие слезы подступают к глазам.

- А если ты вздумаешь вернуться, сделай то же самое. -Майки! -Я здесь.

- Я люблю тебя, парень! -Я тоже.

- О'кей. Подними свой большой палец... -Биби, Ричи. Он засмеялся.

- Да, да, да. Теперь засунь его себе в ухо, Майк. Я сказал в твое ухо, парень. Он повесил трубку, я тоже. Потом я откинулся на подушки с закрытыми глазами и не открывал их еще долго.

7 июня 1985 года

Еще раз говорил с Биллом по телефону. Одра уже ест твердую пищу, сказал он, но больше никаких изменений. Я спросил, что было у Эдди, - астма или мигрень.

- Астма - сказал он уверенно. - Помнишь его ингалятор?

- Да, конечно, - сказал я и вспомнил. Но только, когда Билл сказал.

- Майк?

- Да.

- Как была его фамилия?

Я посмотрел в записную книжку, лежащую на ночном столике, но не взял ее.

- Не могу точно вспомнить.

- Что-то вроде Коркорана, - сказал Билл с недоумением, - но это не точно. У тебя же все записано. Правда?

- Правда, - сказал я.

- Слава Богу.

- У тебя есть какие-нибудь идеи насчет Одры?

- Одна, - сказал он, - но слишком безумная. Я не хочу о ней говорить.

- Ты уверен?

- Да.

- Хорошо.

- Майк, это ужасно, не правда ли? Что мы все забываем?

- Да, - сказал я.

Так оно и было.

8 июня 1985 года

Рэйтон, который должен был разбить площадку на заводе в Дерри и начать строительство в июле, в последнюю минуту отказался и решил строить в Вотвилле. Редакция на первой странице "Ньюз" выразила свое недоумение... и, если я могу читать между строчек, была немного испугана.

Я думаю, что догадался, в чем заключалась идея Билла относительно Одры. Но ему нужно было действовать быстрее, пока последнее волшебство не ушло из этих мест. Если оно уже не исчезло.

Но вероятно то, что я думал прежде, не было таким безумным. Имена и адреса друзей в моей маленькой записной книжке исчезают. Цвет и качество чернил выглядят таким образом, будто они были написаны пятьдесят, а то и все семьдесят пять лет назад. Это произошло четыре или пять дней тому назад. Я подозреваю, что к сентябрю их имена полностью исчезнут.

Я думаю, я мог бы сохранить их; я мог бы снова и снова переписывать их. Но я также подозреваю, что и они в свою очередь начнут исчезать и что очень скоро это превратится в тщетное упражнение. Типа того, как написать "Я больше никогда не буду играть в мяч в классе" пятьдесят раз. Я стал бы писать и переписывать имена, которые бы ничего для меня не значили, потому что я их забыл.

Пусть будет как будет.

Билл, действуй быстрее... но будь осторожен!

9 июня 1985 года.

Проснулся среди ночи от жуткого ночного кошмара, который не могу вспомнить, впал в панику, дыхание останавливалось. Дотянулся до кнопки вызова, но не смог нажать на нее. Было ужасное видение Марка Ламоники, отвечающего на звонок с гипо... или Генри Бауэрса с лезвием бритвы.

Я схватил записную книжку и набрал номер Вена Хэнскома в Небраске... адрес и имя еще больше стерлись, но пока еще можно прочесть. Вот такто, Джо! Ответил автоответчик телефонной компании: этот номер.телефона не обслуживается, аннулирован.

Был ли Бен толстым, или он носил что-то вроде спортивных тапок?

Лежал без сна до рассвета.

10 июня 1985 года.

Сказали, что я могу идти домой завтра.

Я позвонил Биллу и сказал ему это - я думаю, я хотел предупредить, что у него в запасе очень мало времени. Билл единственный, кого я ясно помню, и я подозреваю, что я - единственный, кого он помнит. Наверное, потому, что мы еще в Дерри.

- Хорошо, - сказал он. - К завтрашнему дню мы уедем.

- У тебя все еще есть идея?

- Да. Похоже, как раз время ее использовагь.

- Будь осторожен.

Он засмеялся и сказал что-то, что я и понял, и нет: "Нельзя быть осторожным на доске, дядя".

- Я узнаю, как все прошло, Билл?

- Узнаешь, - сказал он и повесил трубку.

Мое сердце с тобой, Билл, независимо от того, как все обернется. Мое сердце со всеми вами, и я думаю, что даже если мы забываем друг друга, мы будем вспоминать во сне.

Я почти закончил с моим дневником, думаю, что дневник - это все, что осталось, и что рассказ о старых тайнах и странностях, которые происходили в Дерри, будет только на страницах этого дневника. Со мной все прекрасно, я думаю, завтра, когда они позволят мне уйти отсюда, наконец настанет время подумать о том, как начать новую жизнь... хотя какой она будет, мне до сих пор не ясно.

Я люблю вас, парни, вы знаете. Я очень люблю вас.

Эпилог БИЛЛ ДЕНБРО ПОБЕЖДАЕТ ДЬЯВОЛА

Я знаю Я знаю, Я знаю Я знаю невесту, невесту, невесту, невесту, когда она ездит на пони, когда она ходит на мол, когда она хочет напиться, танцует она рок-н-ролл.

Ник Лоув Нельзя быть осторожным на доске, дядя.

Один мальчик

Полдень летнего дня.

Билл стоит раздетый в спальной комнате Майка Хэнлоиа, глядя на свое длинное тело в дверное зеркало. Его лысая голова блестит на свету, который падает через окно и отбрасывает тень на пол и стену. Грудь его совершенно безволосая, бедра и ноги костлявые, хотя покрыты узлами мускулов. Да, - думает он, - это тело взрослого человека, нет вопросов. Вот вам живот, который поглотил столько хороших бифштексов и так много бутылок пива, и столько плотных завтраков с рубленым мясом и острыми французскими соусами вместо диетических блюд. И зад у тебя отвислый, Билл, старый чувак. Ты, конечно, можешь устроить небольшую пробежку, если ты не слишком пьяный, и можешь видеть что-нибудь, но ты уж не можешь мчаться за старым "Данлопом", как когда-то, когда тебе было семнадцать лет. У тебя были любовные приключения, и твои причиндалы выглядят как раз на твой возраст. У тебя морщины на лице, которых не было в семнадцать... Черт возьми, их не было даже на твоем первом авторском портрете, на том самом, где ты так старался выглядеть, будто знаешь что-то... что-нибудь... Ты слишком стар для того, что ты думаешь сделать. Биллибои. Ты убьешь и себя, и ее.

Он надел штаны.

Если бы мы не верили, мы никогда не смогли... сделать то, что мы сделали.

Потому что он действительно ие мог вспомнить, что они такое сделали и что привело Одру в состояние кататонического шока. Он знал только то, что он собирается сделать сейчас, и он знал, что если он не сделает этого сейчас, он тоже забудет это. Одра сидела внизу, в легком кресле Майка, ее волосы прямо свисали по плечам. Она сосредоточенно смотрела телевизор, где показывали "Охотников за долларами".

Она не могла говорить и двигалась, если только ее вести.

Это другое. Ты слишком стар, дядя. Поверь.

Я не верю.

Тогда помирай здесь, в Дерри. Большое дело!

Он надел носки, джинсы и футболку, которую купил в "Магазине Рубашек" в Бангоре вчера. Футболка была яркооранжевая. Поперек груди написано: "КУДА К ЧЕРТУ ДЕЛСЯ

ДЕРРИ, ШТАТ МЭН?" Он сел на кровать Майка, которую делил последнюю неделю со своей теплой, но ничего не чувствующей женой. Он стал надевать кроссовки... кеды, которые он тоже купил вчера в Бангоре.

Он встал и посмотрел на себя в зеркало снова. Он увидел мужчину среднего возраста, одетого в одежду ребенка.

Ты выглядишь смешно.

А какой ребенок не выглядит смешно?

Но ты не ребенок. Оставь это!

- Давайте потанцуем немного рок-н-ролл, - мягко сказал Билл и вышел из

комнаты.

В снах, которые он видел последние несколько лет, он всегда покидает Дерри один на закате. Город пуст, все уехали. Теологическая семинария и дома викторианского стиля на Западном Бродвее мрачно чернеют под синим небом. А когда-то на закатном солнце ты всегда приезжал в один из них.

Он может слышать звуки футбольных мячей, стучащих по бетону. Еще один звук - это вода, гудящая в канализационных трубах.

Он покатил Сильвера по дороге, поставил его на стоянку и снова проверил шины. Передняя была в норме, но задняя немного спустила. Он достал велосипедный насос, который купил Майк, и подкачал немного заднее колесо. Когда он положил насос назад, он проверил игральные карты и зажимы. Колеса на велосипеде опять производили тот звук автоматической очереди, которым Билл наслаждался, когда был ребенком. Отлично.

Ты сошел с ума.

Может быть. Посмотрим.

Он снова зашел в гараж Майка, взял масленку и промазал цепь и зубчатое колесо. Потом встал, посмотрел на Сильвера и нажал на грушу сигнальной трубы; она негромко загудела. Звук был хорошим. Он кивнул и пошел в дом.

И он снова видел все эти места нетронутыми, какими они были в те дни: неуклюжий кирпичный блок начальной школы Дарри, Мост Поцелуев, исписанный инициалами старшеклассников, готовых взорвать мир своей страстью, которые, повзрослев, становились страховыми агентами и продавцами автомобилей, и официантками, и парикмахерами; он видел статую Поля Баньяна на фоне кровавого заката и поникший белый забор, отделяющий Канзас-стрит от Барренса. Он видел их такими, какими они были и будут в какой-то части его мозга... и сердце его разрывалось от любви и печали.

Уходим, уходим из Дерри, - думал он. - Мы покидаем Дерри, и если это рассказ, то это будут последние шесть страниц; готовься пролистнуть их, поставить на полку и забыть.

Солнце садится, и слышны только звуки футбольного мяча да льющейся воды в канализации. Пора.

"Охотники за долларами" сменились "Колесом фортуны". Одра пассивно сидела перед телевизором, глаза ее не отрывались от экрана. Ее поведение не изменилось, когда Билл выключил телевизор.

- Одра, - сказал он, подходя к ней и беря за руку. - Пошли.

Она не шелохнулась. Ее рука лежала в его. Теплый воск. Билл поднял ее вторую руку с подлокотника кресла Майка и опустил на ее колено. Он одевал ее в это утро дольше, чем одевался сам, - на ней были джинсы "Левис" и голубая кофточка. Она бы выглядела очень хорошо, если бы не бессмысленный взгляд ее широко открытых глаз.

- Пошли, - повторил он и провел ее через дверь кухни Майка.

Она шла сама... хотя, наверное, упала бы с верхней ступеньки крыльца прямо в грязь, если бы Билл не обнял ее рукой за талию и не свел вниз со ступенек. Он повел ее к тому месту, где стоял на тормозе Сильвер. Стоял яркий солнечный день. Одра остановилась около велосипеда, безразлично глядя на стену гаража Майка.

- Пойдем, Одра.

Она не двигалась. Билл терпеливо поднял ее длинные цоги и поставил на ободья багажника Сильвера. Наконец она встала, багажник был у нее между ног, но она не садилась на него. Билл нажал слегка ей на голову, и Одра села.

Он сел на седло и отпустил тормоз. Приготовился взять руки Одры и обнять ими себя за талию, но прежде чем он успел сделать это, они обхватили его по собственной инициативе, как маленькие испуганные мышки.

Он посмотрел вниз на руки, и сердце его забилось быстрее. Это было первое независимое действие, которое Одра сделала за целую неделю, насколько он знал, конечно... первое независимое движение с тех пор, как Это случилось... что бы это ни было.

- Одра?

Нет ответа. Он хотел повернуть голову и посмотреть на нее, но не смог сделать это. Были только руки вокруг его талии, на ногтях еще остались следы от старого маникюра, следы красного лака, который был нанесен яркой, живой, талантливой женщиной в маленьком английском городке.

- Мы собираемся покататься, - сказал Билл и начал нажимать на педали, двигаясь в сторону ПалмерЛейна, прислушиваясь к шуршанию гравия под колесами. - Я хочу, чтобы ты держалась хорошенько, Одра. Я думаю... Я думаю, что смогу поехать побыстрее.

Если не потеряю штаны.

Он думал о мальчике, которого он встретил раньше, когда был в Дерри, когда Это все еще происходило.

"Нельзя быть осторожным на доске", - сказал тогда мальчик. Более правильных слов нельзя придумать, парень.

- Одра, ты готова?

Нет ответа. Не стала ли она крепче держаться за талию? Возможно просто желаемое принимается за действительное.

Он доехал до конца дороги и посмотрел направо. ПалмерЛейн упиралась в Аппер-Мейн-стрит, где левый поворот направит его на гору, ведущую на окраину города. Вниз по горе. Набрать скорость. Он почувствовал дрожь, когда представил себе эту дорогу (старые кости ломаются, легче, Биллибои), как он летит по ней, - мысль промелькнула очень быстро и исчезла. Но... Но она пугала, не правда ли? Нет. Это было также и желание... то самое чувство, что охватило его, когда он увидел мальчика со скейтбордом под мышкой. Желание быстро мчаться, чувствовать ветер гонки за спиной, если даже не знаешь, гонишься ты или убегаешь, - просто двигаться, лететь.

Тревога и желание. Вся разница между тревогой и желанием - разница между взрослым, считающим деньги, и ребенком, который просто берет их и идет, например, в кино. А между этим весь мир. Не такая уж большая разница. Ведь есть же и другие дети. Так чувствуешь себя, когда сопровождающий автомобиль приближается к отметке первого участка, откуда действительно начинается гонка.

Тревога и желание. То, что ты хочешь, и то, что ты боишься попробовать. Место, где ты был и куда хочешь попасть. Что-то из рок-н-ролла, из песен о том, что ты хочешь: девушку, автомобиль, место, где ты хочешь остановиться и жить. О Господи, помоги вынести это! На мгновение Билл закрыл глаза, чувствуя мягкий мертвый вес своей жены за собой, чувствуя, что гора где-то впереди, чувствуя свое собственное сердце внутри.

Будь смелым, будь честным, надо выстоять.

Он начал нажимать на педали сильнее.

- Не хочешь немного потанцевать рок-н-ролл. Одра?

Нет ответа. Но так и должно быть. Он был готов.

- Тогда держись!

Он заработал ногами. Сначала было трудно. Сильвер раскачивался взад и вперед, вес Одры мешал сохранять равновесие... хотя она должна была пытаться сохранить равновесие даже бессознательно, или они разобьются здесь же. Билл привстал на педалях, руки вцепились в руль с безумной силой, голова тянется к небу, глаза горят, жилы на шее напряглись.

Сейчас упадем, прямо сейчас, на улице, разобьем головы, и она, и я-не будет этого, Билл, езжай, езжай, сукин сын.

Он, стоя, жал на педали, чувствуя; каждую сигарету, которую выкурил за последние двадцать лет, в повышенном кровяном давлении и в каждом ударе сердца. Черт с ним, со всем этим. - думал он, и нарастание безумной скорости заставило его улыбнуться. Карты, которые издавали отрывистые звуки, сейчас начали клацать быстрее и быстрее. Это были новые, прекрасные новые велосипедные карты, и они давали хороший звук. Билл почувствовал первое дуновение ветра на своей лысине, и улыбка стала шире. Я создал этот ветерок, - подумал он. - Я сделал его, нажимая на эти проклятые педали.

Приближался указатель "СТОП" в конце аллеи, куда он подъезжал. Билл начал тормозить... а потом (улыбка становилась все шире и шире, показывая его зубы), потом он стал нажимать на педали опять.

Не обращая внимания на указатель, Билл Денбро повернул налево, на АпперМейн-стрит над Бассейпарком. Снова вес Одры подвел его: они почти потеряли равновесие и начали накреняться. Велосипед закачался, завилял, но потом выровнялся. Ветерок становился сильнее, осушая пот на лбу, испаряя его, уши заложило низким пьянящим звуком, похожим на шум океана в ракушке и не похожим ни на что в мире. Билл думал, что этот звук знаком мальчику, несущемуся на скейтборде. Яо этот звук ты можешь забыть, мальчик, - подумал он. - Предметы имеют обыкновение изменяться. Это грязная шутка, но будь готов к ней.

Он нажимал на педали еще сильнее, стараясь сохранить равновесие на скорости. Руины Поля Баньяна остались слева - поверженный колосс. Билл закричал:

- Хеййо, Сильвер! Аоаоаоао!

Руки Одры крепко держали его за талию; он чувствовал, как она прислоняется к его спине. Но невозможно было повернуться и посмотреть на нее сейчас... никакой возможности, никакой необходимости. Он еще сильнее жал на педали, громко смеясь, - длинный, тощий, лысый человек на велосипеде, вцепившийся в руль, чтобы уменьшить давление ветра. Люди оборачивались, чтобы посмотреть, как он несется по Бассейпарку.

Здесь АпперМейн-стрит уходила к центру города под более острым углом, и голос внутри начал шептать, что если он сейчас не затормозит, то уже не сможет сделать этого, он просто влетит в остатки того, что было когда-то пересечением трех улиц, как летучая мышь в ад, и убьет и себя, и ее.

Но вместо того, чтобы нажать на тормоза, он снова стал вращать педали, заставляя велосипед двигаться еще быстрее. Сейчас он летел вниз по Мейн-стрит, и мог еще видеть оранжевобелые заградительные барьеры, дымовые сигналы, с газом, отмечающие границу резкого поворота, и верхушки зданий, осевших вниз на улице, как плод

сумасшедшего воображения.

- Хейо, Сильвер! Аоаоаоаоао! - кричал Билл в исступлении и мчался вниз по горе к неизбежному, что бы там ни произошло, осознавая на этот раз, что Дерри - это его город, осознавая, что он живой под этим настоящим небом, и что все было - желание, желание, желание.

Он несся вниз с горы на Сильвере: он несся, чтобы победить дьявола.

...покидаем.

Итак, ты уезжаешь, и есть желание взглянуть еще разок назад, еще раз посмотреть на закат, увидеть это суровое небо Новой Англии - еще один последний раз - холмы, водонапорная башня, Поль с топором на плече. Но это, наверное, не такая уж хорошая затея - оглядываться назад, все книги об этом говорят. Посмотри, что произошло с женой Лота. Лучше не оглядываться. Лучше верить, что ты будешь счастливее там, впереди, где бы то ни было - и так может быть; кто осмелится сказать, что не может быть таких концов? Не все корабли, которые уплывают во тьму, пропадают, не увидев рассвета; если жизнь и учит чемунибудь, то она учит, что существует очень много счастливых концов, но человек, который верит в то, что Господь не требует от него разума, сталкивается с серьезными проблемами.

Уезжаешь и уезжай скорее, пока солнце не начало садиться, думает он во сне. Вот, что ты делаешь. И все, что у тебя остается, это призраки - призраки тех детей, которые стояли в воде на закате солнца, стояли в кругу, стояли, соединив руки, лица их были юными, но упрямыми... достаточно упрямыми, чтобы стать теми людьми, которыми они станут, и достаточно упрямыми, чтобы понять, может быть, что те люди, которыми они станут, обязательно должны стать теми людьми, которыми они были прежде. Круг замыкается, колесо крутится, и это все, что осталось.

Не нужно оглядываться, чтобы увидеть тех детей, часть твоего разума будет видеть их всегда, жить вместе с ними, любить их, но они - вместилище всего, чем ты можешь стать,

Ребята, я люблю вас. Я люблю вас так сильно.

Быстрее уезжай, уезжай быстрее, пока не погас свет, уезжай из Дерри, уезжай от своей памяти... но не от желания. Это останется, средоточие всего, что мы есть и того, во что мы верили детьми, всего, что сияло в наших глазах, даже когда мы заблудились и ветер дул в ночи.

Уезжай и старайся улыбаться. Послушай немного рок-н-ролл по радио и иди вперед по жизни со всей храбростью, на которую способен, и со всей верой, которую можешь наскрести. Будь честным, будь смелым, выдержи.

Все остальное - темнота.

- Эй!

- Эй! Мистер, вы..., - Смотри!

Слова проносились по ветру как ручейки, как бессмысленные звуки или как отвязанные воздушные шарики. Вот приближаются заградительные барьеры; он мог вдохнуть горячий запах газа из дымовых сигналов. Он видел сонную темноту там, где были когда-то улицы, слышал звук ревущей воды, несущейся вниз во тьму, и смеялся над этим звуком.

Он повернул Сильвера налево так сильно, что чуть не задел заградительные барьеры, зацепив ногой в джинсах за один из них. Колесо Сильвера прошло меньше, чем в трех дюймах от того места, где был обрыв, и он ехал сбоку от дорожки, где можно было еще маневрировать. Прямо впереди вода размыла тротуар и половину улицы перед ювелирным магазином. Барьеры прикрывали то, что оставалось от улицы; все это было сильно повреждено.

- Билл? - это был голос Одры, удивленный и немного глухой. Он звучал так, как если бы она только что проснулась от глубокого сна. - Билл, где мы? Что мы делаем?

- Хейо, Сильвер! - кричал Билл, наезжая на сигнал, стоящий прямо перед Сильвером у заградительного барьера, вдающегося под прямым углом в открытое окно ювелирного магазина.

- Хейо, Сильвер, давай!!!

Сильвер ударился о барьер на скорости больше 40 миль в час, и барьер полетел: центральная доска - в одном направлении, опоры в форме буквы "А" - в двух других. Одра кричала и сжимала Билла так сильно, что ему трудно стало дышать. По всем улицам и сверху, и снизу Мейн-стрит. Канал-стрит и Канзас-стрит люди стояли в дверях и на обочинах дороги и наблюдали.

Сильвер влетел на обочину. Билл почувствовал, как его левое бедро и калено проскребло по стене ювелирного магазина. Он чувствовал, как переднее колесо Сильвера задрожало, и понял, что сейчас упадет...

...но потом инерционный рывок Сильвера вывез их обратно на дорогу. Билл свернул, чтобы обогнуть перевернутый бак, и снова выехал на улицу. Взвизгнули тормоза. Он увидел большой грузовик, летящий прямо на них, и не мог прекратить смеяться. Он проехал по месту, где грузовик прогромыхал секунду спустя. Рассчитывай время, мудак!

С криками, с льющимися и глаз слезами, Билл нажимал на гудок Сильвера, вслушиваясь, как каждый хриплый резкий звук вонзается в яркий дневной свет.

- Билл, ты убьешь нас обоих! - кричала Одра, и хотя в голосе ее слышался ужас, она тоже смеялась.

Билл снова повернул Сильвера и на этот раз почувствовал, как Одра наклоняется вместе с ним, что позволяло легче управлять велосипедом, помогая им двоим жить с ним, хотя бы в этот короткий промежуток времени, сливая три живых существа в одно.

- Ты так думаешь? - крикнул он в ответ.

- Я знаю! - прокричала она, а потом обняла его за то место, где не прекращалась стойкая и приятная эрекция. - Но не останавливайся!

Но он не мог ничего поделать. Скорость Сильвера стала спадать на Ап-Майл-Хилле; громыхание карт снова становилось отдельными выстрелами. Билл остановился и повернулся к ней. Она была бледна, глаза широко открыты, явно испуганные и смущенные... но разбуженные, живые и смеющиеся.

- Одра, - сказал он, смеясь вместе с ней.

Он помог ей слезть с велосипеда, прислонил Сильвера к кирпичной стене и обнял ее. Он целовал ее лоб, глаза, щеки, рот, шею, грудь. Она Прижимала его к себе.

- Билл, что со мной было? Я помню, как сошла с самолета в Бангоре, а больше не могу вспомнить ничего. С тобой все в порядке?

- Да.

- А со мной?

- Да. Уже все.

Она оттолкнула его, чтобы посмотреть на него.

- Билл, ты что, не заикаешься?

- Нет, - сказал Билл и поцеловал ее. - Заикание прошло.

- Навсегда?

- Да, на этот раз, я думаю, навсегда.

- Ты что-нибудь говорил про рок-н-ролл?

- Не знаю, а разве говорил?

- Я люблю тебя, - сказала она.

Он кивнул и улыбнулся. Когда он улыбался, он выглядел очень молодым, несмотря на лысину.

- Я тоже люблю тебя, - сказал он. - А что еще надо?

Он просыпается от сна, не помня точно, что это было; помня лишь, что он видел сон, как будто был снова ребенком.

Он дотрагивается до гладкой спины своей жены, а она спит, тихонько дыша, и видит свои собственные сны. Он думает о том, как хорошо быть ребенком, но также хорошо быть взрослым и уметь разбираться в детских тайнах... в детской вере и детских желаниях. "Когда-нибудь я напишу обо всем этом", - думает он, и знает, что это только предрассветные мысли, мыслипослесна. Но так приятно думать об этом в утренней чистой тишине; думать, что детство имеет свои собственные приятные секреты и правила и что соблюдение этих правил требует всей храбрости и любви. Думать о том, что смотреть вперед можно, лишь оглядываясь назад, и что жизнь каждого человека имеет свою собственную имитацию вечности: колесо.

Что-то подобное Билл Денбро иногда думает, когда просыпается рано утром, после сна, когда он почти вспоминает свое детство и друзей, с которыми он разделял его.